Auf dunklen Bänken sitzen sie gedrängt
Und heben die erlosch`nen Blicke auf
Zum Kreuz. Die Lichter schimmern wie verhängt
Und trüb und wie verhängt das Wundenhaupt.
Der Weihrauch steigt aus güldenem Gefäß
Zur Höhe auf, hinsterbender Gesang
Verhaucht, und ungewiß und süß verdämmert
Wie heimgesucht der Raum. Der Priester schreitet
Vor den Altar; doch übt mit müdem Geist er
Die frommen Bräuche - ein jämmerlicher Spieler
Vor schlechten Betern mit erstarrten Herzen
In seelenlosem Spiel mit Brot und Wein.
Die Glocke klingt! Die Lichter flackern trüber -
Und bleicher, wie verhängt das Wundenhaupt!
Die Orgel rauscht! In toten Herzen schauert
Erinnerung auf!
Ein blutend Schmerzensantlitz
Hüllt sich in Dunkelheit und die Verzweiflung
Starrt ihm aus vielen Augen nach ins Leere.
Und eine, die wie aller Stimmen klang
Schluchzt auf - indes das Grauen wuchs im Raum
Das Todesgrauen wuchs:
Erbarme dich unser Herr!
На темных скамейках сидят они в тесноте
И поднимают потухшие лики
На крест. Огни мерцают, как и полагает
Мрачно и, как и полагает, изранена глава.
И струится фимиам из золотого сосуда
Ввысь, угасающее пение
Испускает дух, неопределенно и сладко темнеет
Словно пораженное, пространство. Священник вещает
У алтаря, но с усталым духом он творит
Религиозные традиции - жалкий игрок
Перед плохими прихожанами с каменными сердцами
В бездушной игре с хлебом и вином.
Бьет колокол! Огни мрачней мерцают
И бледней, как и полагает, израненная глава!
Орган рокочет! Мёртвые сердца
Воспоминанье сотрясает!
Кровоточащее лицо, искажено от боли
Оно таится в сумраке, отчаянье
Смотрит вслед ему из многих глаз в пустоту.
И кто - то, чей голос слышен всем
Тихонько всхлипывает — ужас в пространстве нарастает
Смертельный ужас нарастает:
Помилуй, Боже, нас!
